Веру Ивановну Попову, бездетную и совершенно одинокую, дожившую до девяноста лет, наконец, увезли в приют для престарелых. Все дело в том, что Вера Ивановна при завидном для своего возраста физическом здоровье уже не контролировала свои поступки. Как-то она поставила на включенную электрическую плиту цветочный горшок для того, чтобы сварить себе суп. И уже несколько раз ее, в халате и тапочках, возвращали домой с заснеженной улицы. Почему-то именно в морозные зимние вечера Веру Ивановну тянуло идти к своей подруге в село, которое находится в километрах восьми от гарнизона. Подруги давно уже не было на свете. Она умерла от рака лет пятнадцать назад. Как говорили, на руках у Веры Ивановны, которая за нею в последние месяцы присматривала. После того, как родной сын отказался от тяжелой больной, не по годам крепкая Вера Ивановна перебралась из своей гарнизонной квартиры в деревянный сельский дом подруги, - на время ее болезни. Вода, туалет, погреб, кухня, кладовая, сарай - все на улице. Такие удобства. Но Вере Ивановне ли - в прошлом воспитаннице детского дома, прошедшей войну, вдове боевого летчика - бояться бытовых трудностей? И печь топила, и воду из колодца таскала, и пищу для больной готовила, и стирала, и ночами глаз не смыкала. Все ей было под силу... в семьдесят с лишним лет.

Как только похоронила подругу, объявился сын покойной: предстояло завладеть наследством. Вере Ивановне не причиталось ничего. Да она об этом и не думала. Разве ради жалкого добра ухаживала за человеком, ближе которого у нее не было на свете? Познакомились они еще во время войны с Японией, в августе сорок пятого. Обе были одиноки: ни к кому и никуда не тянуло, и их никто нигде не ждал. Вот и остались на Дальнем Востоке обживать суровый Уссурийский край.

Вскоре неподалеку от села, где прочно осели подруги, разместилась авиационная часть. Прибывшие сюда военнослужащие, многие с семьями, жили сначала в бараках с земляным полом. Даже в столовой, куда позже устроилась работать Вера Ивановна поваром, столы и скамьи были врыты в землю. Но зато солидное каменное здание Дома офицеров, где кипела духовная жизнь, казалось настоящим дворцом. Рядом заложили танцевальную площадку, вокруг которой посадили первые деревья в последствии раскинувшегося в полгородка парка. Сюда, на танцы, и зачастили запоздавшие невесты. Вере Ивановне повезло: вскоре вышла замуж за летчика. А такое замужество в те времена считалось большой удачей. Но счастье оказалось недолгим. Видимо, не судьба была ей создать семью. До войны, дальше некуда, засиделась в девках, и вот теперь, полгода не прожили вместе, как муж погиб - разбился. И Вера Ивановна осталась одна коротать свой век.

Как ветерану войны и вдове погибшего при исполнении служебного долга ей выделили однокомнатную квартиру. К тому времени гарнизон расстроился и летом утопал в буйной зелени; тополя, которые кругом посадили, выросли быстро, заодно и подсушили некогда болотистую землю. На разбитых у домов цветущих тигровыми лилиями клумбах гудели дикие пчелы.

Часто по выходным дням Веру Ивановну можно было увидеть на сельском кладбище. Прорывая голыми руками (так и не научилась работать в перчатках) траву на могиле своего мужа, она разговаривала с покойным, как с живым, находя в этом какое-то успокоение. За могилою также присматривал полк, в котором при жизни служил погибший. Где оградку подтянуть или подпереть, а то и покрасить - с этим Вера Ивановна забот не знала. Но даже, когда все было прибрано на могиле, и делать было нечего, она приходила и подолгу сидела на сбитой деревянной скамейке под абрикосом-дичкой. Потом шла к подруге, помогала ей на огороде, а также управиться с домашней скотиной и птицей, и, задержавшись до темноты, оставалась на ночь. Тогда, бывало, и наплачутся и наговорятся вдоволь. То были сладостные для Веры Ивановны мгновения жизни.

Счастливой она себя ощущала и в День Победы, когда радость весны, торжества жизни сливалась с радостью праздника. Военные вместе со школьниками всегда устраивали самодеятельный концерт, перед ним - торжественную часть, на которой награждали ветеранов именными подарками и юбилейными медалями. Приглашали и Веру Ивановну. Она надевала свой выходной костюм с пристегнутыми к нему наградами и отправлялась в Дом офицеров. Издали слышалась музыка. Обычно, играли военные марши. У входа на крыльце толпились авиаторы в синих парадных мундирах, нарядные женщины, девушки и дети. Повсюду ветераны позвякивали золотом своих наград. Иные сидели на скамейках в парке, под деревьями, почки которых вот-вот готовы были лопнуть, взбрыкнуть молодой зеленью.

Музыка затихала, и после третьего звонка все спешили в зрительный зал. Веру Ивановну неизменно усаживали в президиум. Слушая звонкое приветствие школьников, она с гордостью чувствовала свою причастность к истории Родины, к славным событиям, ощущала свою надобность.

Но со временем это чувство стало убывать. Ветеранов становилось все меньше, и внимание к ним, казалось, угасало. А в девяностых годах, когда распался Советский Союз, и большинство людей оказалось в какой-то растерянности, к ней впервые пришли сомнения: а так ли правильно они жили, не жалея ни жизней своих, ни сил, воюя за Родину и затем поднимая ее из руин, если теперь кто-то так легко все на глазах рушит?.. Горечь и обида за себя и свое поколение стали у Веры Ивановны еще острее, глубже, когда по телевизору услышала о самоубийстве Юлии Друниной. Стихи ее Вере Ивановне были близки. Как будто о ней самой, о ее солдатской доле рассказывалось в них. И вот теперь таким уходом поэтесса как бы говорила: не было меня на земле, не было стихов, не было войны, нас всех не было, ничего не было...

Во второй половине девяностых вспомнил о ветеранах Ельцин и всем разослал открытки. Вера Ивановна покрутила ксерокопию с размашистой президентской подписью и сунула ее под клеенчатую скатерть. Приходили коммунисты, приносили такую же открытку от Зюганова. Затем какой-то молодой лейтенант передал поздравление от командования гарнизона с приглашением на торжество. Но Вера Ивановна туда уже не пошла. Все ей теперь казалось фальшивым: речи, которые должны быть произнесены военными чинами и городскими властями, приветствие школьников, мозги которых уже успели отравить «новым взглядом» на войну.

Унизительными казались и подарки городской - районной администрации. Подарок являлся набором следующих продуктов: пакет с крупами, палка полукопченой колбасы, бутылка водки, две банки сгущенного молока и по два килограмма свежих огурцов и помидоров. Те, кто это устраивали, наверное, умилялись и всерьез чувствовали себя благодетелями, проникаясь в эти минуты жалостливым сочувствием к тому положению, в которое столкнули ветеранов. А принимавшие эти подарки наивно верили, что о них помнят, и по-детски радовались этому.

Но память, которая так дорога была старикам, стиралась и, что еще было больнее, искажалась, - это видела Вера Ивановна, и больше ничему не верила. Одно событие укрепило это неверие.

Расчувствовавшийся городской богач, кореец русского происхождения, сделавшийся советником губернатора Наздратенко по национальным вопросам, решил от себя лично перед Днем Победы вручить подарки ветеранам. Подарки развозили по домам. Та же сетка с продуктами и открытка. Но подпись советника губернатора под поздравлением действовала на стариков гипнотически. Многие воспринимали этот подарок как Наздратенковский, а Наздратенко ветераны любили. Однако списки, поданные дарителю, оказались неполными. По вине какого-то безответственного чиновника или невнимательной секретарши при печатании - попробуй, разберись теперь - была пропущена добрая треть фамилий. И получилось, что многим не вручили подарок «от губернатора». Трудно было потом что-либо объяснять старикам. Тяжелее всех пережила обиду гарнизонная приятельница Веры Ивановны - Софья Андреевна, Сонечка, как се называли старики. У нее даже давление подскочило до двухсот двадцати. Вера Ивановна, дежурившая у постели больной, ставила себя на место приятельницы - что бы она чувствовала, если бы вдруг, по словам Сонечки, «о ней забыли». И не находила в своей душе ничего, кроме удивления: как Соня до сих пор не знает, что на самом деле они все - и получившие, и не получившие злополучный подарок - давно забыты?..

Софья Андреевна сказала, что, вот, теперь совершается убиение их душ. А Вера Ивановна намного раньше видела, как это «убиение душ» совершали чиновники куда более высокого ранга, чем советник губернатора, но национальным вопросам. Да что говорить о людях государственных, когда дети стали оставлять родителей в болезнях и немощи.

Софья Андреевна умерла, года два спустя, в конце февраля. С «запада» прилетела ее дочь с мужем, чтобы забрать гроб с телом. Из оставшихся доживать свой печальный срок на земле ветеранов Сонечку пришли проводить пятеро. Другие тяжело болели.

Попрощавшись с покойной, Вера Ивановна вышла из душной комнаты на улицу, потянула глубоко в легкие еще морозный, но уже начинающий по-весеннему влажнеть воздух, огляделась вокруг. Словно бы впервые после долгого перерыва увидела вдруг гарнизон. И ужаснулась. До того серым показался ей он. Как раньше она не замечала страшного запустения, к которому пришли и дома, и улицы, и дворы с детскими площадками, если, вообще, то, что предстало сейчас ее глазам, можно было назвать детскими площадками?.. Она попыталась вообразить, каким был гарнизон двадцать лет назад, и ей живо представились цветы на клумбах. Потом долго силилась припомнить, какое же лето было последним, в которое цвели на клумбах цветы. И не могла. Теперь казалось, что здесь никогда никаких цветов и не было, а были только грязь, разбитые дороги и разгоняемые ветром в разные стороны обрывки бумаг и целлофана...

Вскоре пришла весна. И Вера Ивановна заторопилась на сельское кладбище. Поправляя покосившиеся оградки и подгребая расползшуюся землю на могилах мужа и подруги, она представляла, что скоро и сама ляжет рядом. И будет тихо, спокойно и благостно. Почему-то здесь, среди кладбищенского умиротворения, ей особенно легко думалось над смыслом бытия, над значением памяти и забвения. И все ей казалось, что с утратой народной памяти утрачивается и сам народ - мельчает, изветривается и рассыпается. Да, рассыпается, потому что именно память делает народ единым, монолитным, а значит и сущим...

Так Вера Ивановна прожила в гарнизоне еще три года. Но время от времени в ее поведении стали появляться те самые странности, которые и встревожили жильцов дома. Жить рядом с нею становилось опасно. Мало ли что вздумается старушке, когда мир будет объят сном!

После того, как Веру Ивановну, собиравшуюся идти к подруге, несколько раз возвращали домой, за нею соседи установили поочередный надзор. Но ведь у всех есть свои заботы. Звонили в психиатрическую больницу; мол, невменяемый человек, должна находиться под присмотром, а то ведь уйдет куда и замерзнет где-нибудь в поле. Ответ на другом конце провода ошеломил: «Ну, пусть идет, господи! Человек-то старый, самой лучше будет, чем так мучиться...»

В доме для престарелых, куда тоже сунулись с просьбами соседи, категорично отказали: «Нет, душевнобольными мы не занимаемся». Ездили и в отдел социальной защиты. Там внимательно выслушивали, обещали «принять меры», но время шло, а дело не двигалось. Наконец, кто-то догадался написать и местную газету. И как ни странно для нынешних времен, подействовало!..

Когда Веру Ивановну, безучастную ко всему и совсем уже бесчувственную усаживали в машину, чтобы везти в приют, мне почему-то подумалось, что теперь ходить на могилы ее мужа и подруги будет, наверное, некому, - все порастет травой.

Фамилии и имена героев материала
изменены или умышленно не названы.
Все события имели место.